
 Не плачьте над руинами храма…

I. Когда деревья были молодыми
 Исторические факты ставят  Ашхабад в один ряд с теми местами, которые  определили судьбу новой религии Бахаи. 
  Там развивалась одна из первых и самых известных за пределами Персии общин бахаи.
 Община развивалась столь успешно, что вскоре стала одним из центров ученой мысли бахаи.  

Именно в этом городе в 1880 годах российский суд впервые в истории признал независимый характер Веры бахаи и выступил в защиту прав ее последователей.

  В Ашхабаде был построен первый в мире Машрикуль - Азкар (Место восхода восхвалений Богу). Это одно из самых ярких и значительных достижений истории становления Веры.

   В конце 19 века из Ирана  сюда шли приверженцы новой религии. На родине власти преследовали бахаи  за инакомыслие. Они страдали. Страдали так, как  страдали апостолы Христа, распространяя весть о новом Явителе Бога, как  мухаджеры Мухаммада – первые переселенцы из Мекки в Медину. Но у бахаи был точный адрес куда идти.  Глава Веры Бахаи, хотя был  в  ссылке на задворках Османской империи, в Акко, знал обо всем в мире, Он указал  ехать в Россию, в Ишк (так многие иранцы до сих пор называют  Асхабад).  Переселенцы шли в одиночку и группами, ехали на арбах по дороге, которую проложил  им  Бахаулла.  Мухаджеры преодолевали  пустыню, горы. Солнце палило, ветер иссекал  щеки… 
В памяти моего лаптопа хранятся десятки бесценных архивных фото. Многие собирал бахаи из Германии Фариборз Каземзаде, потомок первых переселенцев в Ашхабад. Рассказывая о своих корнях,  он повествует  именно о самом начале: «…Хаджи мирза сиийид Хасан, брат жены Баба, известный среди бахаи как  Афнан Великий в 1881-1882 годах побывал  в Акко у Бахауллы  и получил задание купить землю в центре нового города в Туркестане, который только решили строить русские. Это поручение Афнан Великий передал своему сыну в Йезде Сиийиду Ахмаду Афнану. Тот нашел ответственного человека хаджи Мухаммада Казем Исфагани, то есть моего прапрадеда, который помог осуществить важное дело. Покупку совершил его брат из города Кучан хаджи Абдул Хусейн…». 
Больше  всего переселенцев было из Йезда.  Я раньше думала, что это из-за близости к  российской границе.  На самом деле, это далекий от Ашхабада иранский город. 
Горная дорога через таможню Баджгиран в Ашхабад означала избавление от террора и насилия, надежду на новую счастливую жизнь. Только за пределами Ирана бахаи впервые почувствовали себя защищенными.  Переселенцы находили себе место для проживания   в пограничных Кушке и  поселке Тахта-Базар, а потом  и в других городах по линии только что пущенной русскими Закаспийской железной дороги: Мары, Чарджоу, Ташкенте, Самарканде. Бахаи селились и создавали общины в Баку, Ереване, Тифлисе и в центре России. 
Многие  же осели   в новом городе, основанном русскими солдатами на месте старинного туркменского  поселения Асхабад. Там называли  их  «баби» или «бабидами», хотя уже в то время такой термин представлял собой анахронизм.  Так как царское правительство России развернуло обширное строительство в этом городе, занимавшем важное стратегическое положение на границе с Ираном, у вновь прибывших не было никаких проблем с поиском хорошо оплачиваемой работы. В.Н. Гартевельд в книге «Среди сыпучих песков и отрубленных голов» с   особой теплотой вспоминал о начальном периоде развития многонационального города:  «Город же Асхабад, центр Закаспийской области  и резиденция начальника края, основан русскими в1882 году. В нем находятся все отделы областного управления, как то: управление Среднеазиатской железной дороги, окружной суд, отделение Государственного банка, таможня, казначейство, акцизное управление и т. п. Имеются женская гимназия, мужская прогимназия, железнодорожное техническое училище, Куропаткинская школа садоводства, воскресные школы, детский приют, церковноприходская школа и бахаинское училище бабистов».  Сейчас от  многих зданий не осталось и следа.  Жестокое землетрясение, но  и  необузданное  желание властей  избавиться от прошлого – и  советского, и русского, и  туркменского, как говорится, на корню. Но корни-то остались,  хотя это только лишь корни  мощных, в два обхвата, деревьев в центре старого города, которые на архивных фото мы видим  юными тонкими саженцами.  Когда  эти деревья были молодыми,   Ашхабад уже был центром интеллектуальной жизни края. Там были многие просветительные  учреждения: общественная библиотека, музей, четыре клуба с театральными  сценами. В велосипедном клубе  выступала русская оперная труппа. Пароходная кампания «Кавказ и Меркурий» приглашала в Баку и Астрахань. Тогда часто пользовались этим путем на «материк». Морем иностранные фирмы доставляли и технику. Например, популярная и сегодня «Сименс» продавала тогда электрогенераторы, один из которых до сих пор  работает на отдаленной  от центра Гиндукушской гидроэлектростанции,  она несравнима с колоссами современной туркменской энергетики, но служит людям в меру своих скромных сил. Город  тогда заполонили русские и армянские, хивинские и азербайджанские, украинские  и иранские мастеровые.  Дела шли хорошо в велосипедных мастерских. Ценились  тогда английские веломашины  известных фирм «Геркулес» и «Три ружья». Там работал мой дядя. В других  мастерских иранские умельцы чинили текинские ковры, шили из кожи, изготавливали металлическую посуду, лудили ее, держали магазины сладостей и мануфактуры, ларьки  на базарах. В  гостинице «Московские нумера», что на углу Ставропольской (Кербабаева), как-то прочитала в старой газете, по утрам даже огораживали тротуар, чтобы шаги под окнами не тревожили почивающих господ. На углу Мервской и Торговой открыли единственную в Средней Азии ( это сообщала   асхабадская  реклама позапрошлого столетия) мраморную баню.   Все самое роскошное,   считалось тогда,  могло быть только в Париже.  И потому  «…Асхабад величают, и не без основания, «Закаспийским Парижем». Париж Парижем, но для восточных гостей  города к началу века было 40 караван-сараев
Стоит заметить как положительное - культивировались нормы веротерпимости. Тот же В.Н. Гартевельд в своих путевых заметках  писал: «На Воскресенской площади строится  православный собор, на Куропаткинском проспекте – мечеть бабитского общества, около железной дороги – католический костел, все эти три здания обещают в будущем быть украшением города: костел отличается легкостью  и изяществом постройки, мечеть – грандиозностью, вид с ее вершины на город и окрестности будет великолепным». Опыт сосуществования  представителей разных конфессий показал, что религиозные различия сами по себе не являются источниками конфликтов между народами, при условии, если основная задача общества направлена на созидание.
 Отношения же между православным и мусульманским  духовенством   и представителями иных вер были наилучшими.  Хотя считалось, что Россия, вооруженная идеологией Христианства, и есть та сила, которая должна распространять Церковь до края земли, но в отличие от западных колонизаторов и миссионеров империя не навязывала местному населению своих взглядов и традиций. И в тоже время на ашхабадском базаре в 1889 году группа фанатиков убила пожилого бахаи. Преступники часто выбирают для  совершения своих злодейств многолюдные базары.  Российское правительство  тогда  сразу арестовало убийц и привлекло их к ответу. В ходе этого широко освещавшегося процесса судья признал независимый характер  новой религии Бахаи.    Уже в 1895 году в Ашхабаде были проведены выборы первого состава местного руководящего органа общины бахаи, который впоследствии стал называться Духовным собранием. Религиозная община бахаи стала одной из важнейших духовных и социальных сил в городе,  а вскоре  и одним из центров ученой мысли бахаи.  Среди ее членов было немало выдающихся людей, в том числе и известный ученый мирза Абуль-Фазль Гольпайгани, который жил в Ашхабаде с 1889 по 1894 год. 
Среди русских военных  было много выпускников  Санкт-Петербургских восточных курсов. Офицер А.Г.Туманский  сам вызвался в Ашхабад, чтобы практиковаться в персидском. Дослужился до чина генерал-майора, стал известным востоковедом, крупным исследователем веры Бахаи. Он нашел, перевел на русский язык  и опубликовал в 1899 году  «Китаб-и-Агдас» Бахауллы, книгу, в которой содержатся основные законы  новой эпохи человечества. Он в статье «Два последних бабидских откровения» так описал свои первые впечатления: «Приехав в Асхабад 29 июня 1890 г., я с легкостью познакомился с самыми интересными из бабидов. Благодаря своему достойному образу жизни, они приняты русскими как нельзя лучше. Поэтому знакомство с ними не представило ни малейшей трудности». Переселенцы обрели материальное благосостояние.  Некоторые стали уважаемыми купцами и коммерсантами с большим капиталом, другие владели обширными землями. 

II. Место восхода восхвалений Богу

  Я растерла в руках листочек  базилика, чудом оставшегося от прекрасного сада при храме Машрикуль-Азкар,  и мое сознание тут же ответило картинами далекого ашхабадского детства, когда руины храма утопали в кустах этого благородного растения. Бывает же так: взгляд, цвет или запах вызывают такой молниеносный шквал воспоминаний, что внезапно отворяются дали совсем-совсем забытого. Мы любили через великолепную чугунную решетку разглядывать величественные руины храма, поврежденного в ночь Ашхабадского землетрясения 1948 года. Полуобвалившиеся стены гордо тянули к небу зеленый купол. Я знала тогда о храме, к сожалению,   очень немногое, только, что там работал садовником мой дед, которого видела только на единственном фото, бережно хранимом в нашем семейном альбоме. К сожалению, и сейчас не все знают об этом храме…

  Ашхабадская община бахаи  мечтала  о своем храме. Так описано это желание: «…Если бы меня наделили чародействующими силами, я бы выстроил город и воздвиг в нем Машрикуль-Азкар  из хрусталя. Его центральный зал поддерживался бы 95 колоннами, и каждая из его дверей размером 19х9 метров была бы целиком сделана из золо-та!». Постепенно  стала воплощаться  большая  мечта  о храме, место для которого в Ашхабаде Бахаулла определил давно.  К находящемуся под стражей Бахаулле  в Хайфу приезжал архитектор Али Акпер, уважаемый строительный подрядчик, известный работами на губернатора и высокопоставленных чиновников иранского Йезда и Ашхабада. Этому бахаи Бахаулла  посвятил  ему Скрижаль. «…Мы свидетельствуем, что ты обратился к Богу, прошел долгий путь, прежде чем достиг Его присутствия и ныне внемлешь Голосу сего Гонимого, брошенного в тюрьму по вине тех, что не поверили в знамения Божии и отвергли сию небесную милость, чрез кою воссиял весь мир. Благославен лик твой, ибо обращен к Нему, и ухо твое, ибо оно услышало Голос Его, и уста твои, ибо они воспели хвалу Богу, Господу господствующих. Мы молим Бога милосердно помочь тебе стать знаменем продвижения Дела Его и сподобить тебя приближаться к Нему во всякое время и при любых обстоятельствах». В результате паломничества огонь любви к Бахаулле в  сердце Али Акбара превратился в мощное пламя. Архитектор вернулся в Ашхабад, излучая свет Веры всем душам, с которыми он встречался, в ожидании  начала большого дела его жизни - строительства Машрикуль-Азкара, на которое его сподобил Глава Веры. Когда  же вернулся в родной Йезд, его убили.
  10 сентября 1902 года бахаи уже извещают городские власти: «Мы, нижеподписавшиеся, Бахаинское общество (орфография и пунктуация оригинала), с общего согласия  постановили построить в г. Асхабаде на отведенном участке городской земли  между Куропаткинским проспектом и Козелковской улицей Молитвенный Дом под именем Мешрик-Аль-Азкар,  как это требуется нашим законом, изложенным в Китабе Акдасе, причем, все расходы по содержанию Молитвенного Дома … принимаем на себя, всем обществом за порукою,  друг за друга. В чем подписываемся…». Было 108 подписей. В  том же году российские власти  дали разрешение,  и  бахаи начали работу по постройке храма на территории в 16971,5 кв. метров. 
 Мечтающие о  Машрикуль-Азкаре продолжали приезжать в Хайфу. В то  время духовным главой общины  был Абдул-Баха – сын и преемник  Бахауллы. Он вместе с  приехавшим на паломничество  устадом  Мухаммадом Реза  составлял план первого храма Бахаи. Абдул-Баха хотел, чтобы  храм был таким же прекрасным, как жемчужина Азии –Тадж Махал. Таково было желание человека, который большую часть жизни провел в неволе и  никогда не видел  величественного памятника любви. Однако известно, что слава о достойно прекрасном распространяется  своими  путями,  проникая в сердца. Проект именно такого здания воплотил в технические чертежи российский военный архитектор Волков. Так хочется узнать имя - отчество этого достойного человека, оказавшего неоценимую помощь вере Бахаи. Все хозяйственные дела по строительству храма были поручены доверенному лицу – уроженцу Йезда хаджи мирзе Мухаммаду Таги. Он был Афнаном, то есть  близким родственником Пророка Баба,  побегом древа Его семьи. Преданнейший человек не жалел себя, отдаваясь делу Веры. Чтобы не останавливалось возведение храма, продавал свое имущество. Деньги  шли  от бахаи Ирана, от общин всего мира, напомним, бахаи принимают  взносы только от единоверцев! Верующие проявляли истинную самоотверженность:  кто-то жертвовал на строительство целое состояние, кто-то отдавал в фонд храма  часть своего жалованья,  другие расставались со своими фамильными драгоценностями. Знакомая  ашхабадка  рассказывала, как женщины-бахаи отдавали все свои украшения, продавали ковры, медные вещи для того, чтобы день ото дня росло прекрасное здание их храма.  Когда был поднят купол, хаджи Мухаммад Таги Афнан уехал в Хайфу, где вскоре нашел земное упокоение в тени Гробницы великого родственника. Отца заменил  его сын Махмуд Таги-заде Афнан.  Люди, которых в Иране  унижали и убивали, сумели построить прекрасный храм, первый  в мире Машрикуль-Азкар. Величие, слава и красота  храма даровали утешение сердцам пламенных почитателей Бахауллы, вызывали зависть и удивление у врагов, узревших силу Веры. 
 В ашхабадском сквере вижу наяву, как наяву, бородатые черноволосые каменщики стоят на  лесах  Машрикуль-Азкара. Горожане, дошедшие сюда за имперским войском переселенцы  откуда-нибудь из - под Пензы  или Тамбова, с любопытством наблюдают за иноверцами  непривычного  облика.  Они следят, чтобы бабиды не подняли купол выше их храмов.  

 На центре групповой фотографии строителей  храма начальник Закаспийской области. Но кто именно? Представитель русского царя А.Н.Куропаткин, как это сообщается в некоторых исторических сочинениях? Тот, действительно, был начальником отряда в  Ахалтекинской экспедиции, сражался вместе с генералом М.Д.Скобелевым против защитников  туркменской крепости Геоктепе. Его имя дали главному проспекту нового русского города Асхабада. Но с 1898 по 1904 год, в том числе в интересующее нас время, он уже был военным министром России. Внимательно просматривая фотокопии газеты «Закаспийское обозрение», узнаю, что в 1902 году командовал Вторым Туркестанским армейским корпусом и был начальником Закаспийской области Д. И. Суботич. Ищу портретное сходство среди тех, кто был в разное время на этом посту. Читаю воспоминания  Василий Яна (Янчевецкого) о внешности начальника Закаспийской области, к канцелярии которого в то самое давнее время  писатель был прикомандирован. Нахожу   нужный портрет среди начальников Закаспийской области, и только тогда убеждаюсь, что на снимке с «бахаинцами» запечатлен именно Деан Иванович Суботич. Но вдруг из тех же газет узнаю, что генерал-лейтенант в начале ноября сложил свои полномочия начальника Закаспийской области – его назначили командующим войсками Приамурского военного округа. Бразды правления взял Уссановский. Все  мои доводы  рушились! Но прояснила, восстановила  и расставила факты по местам заметка из газеты « Асхабад» за 29 ноября 1902 года, которая гласила, что «Вчера в присутствии  б ы в ш е г о начальника Закаспийской области генерал-лейтенанта Д.И.Суботича состоялось торжество закладки Молитвенного Дома бабистов. Прежде всего, были прочитаны на русском и персидском языках записки с текстом, относящимся к данному событию, и положены таковы в фундамент. Затем один из бабистов громко прочел составленную на персидском записку, в которой указаны были несколько выдающихся случаев поддержки,  оказанных Россией. Генерал-лейтенант Д.И.Суботич поздравил присутствующих со столь знаменательным для каждого для них для них событием, пожелал успешного окончания постройки и попросил главных руководителей выслать ему фотографический снимок, когда здание будет построено. После этого гостям предложены были чай, фрукты и сласти. Здание строится фундаментальное и обещает быть очень красивым. Во время самого торжества закладки с присутствующих были сделаны фотографические  снимки». Прочитав заметку, очень обрадовалась, что все правильно написала,  и с еще большим интересом перечла написанное В.Г. Яном о генерал-лейтенанте в книге «Голубые дали Азии: путевые заметки»: «Суботич внезапно выезжал на ревизии и был беспощаден в наказаниях и взысканиях за факты притеснения населения, налагаемых на  провинившихся приставов  и всяческих других начальников – любителей поживиться, получая «подарки» от подчиненных и зависимых от них». Вот такой человек, представитель русского царя, ратующий за справедливость и порядок,  присутствовал при закладке первого камня Машрикуль-Азкара и покровительствовал бабитам-бахаи. Его именем была названа тенистая ашхабадская улица.
 В сквере  падают листья старых «русских»  деревьев, они оставляют на   тротуарах такие же кружевные тени, как, наверное, и французские зонтики  начала  прошлого века. Ашхабадские дамы тогда  любили гулять по Куропаткинскому проспекту  к  парку офицерского собрания, откуда слышались мелодии духового оркестра. Они проходили  мимо строящегося восточного храма. С  дамами раскланивались вежливые и галантные  иранцы-бахаи, которые уже  тогда стали определять особый ритм многонационального города. Некоторые,  из более зажиточных, даже состояли постоянными членами городского общественного собрания.
 
 Так получилось, что только через 19 лет было  полностью закончено строительство храма. Купол  его высоко возвышался  над  окружающими строениями. В плане здание собой представляло правильный девятиугольник. Массивная дверь с порталом и два минарета по краям  были обращены в сторону священного города Акко. На архивных фото  видно, что отделочники внутри и снаружи украсили здание элементами самого изысканного персидского декора. Восточный колорит во всем.   В других местах  планеты на других континентах потом будут  строить  Машрикуль-Азкары иной архитектуры,   но все  они несут  определенность: девять входов и три архитектурные ступени, характеризующие администрацию бахаи.  При этом  храмы «вписаны» в местную культуру и традиции.  И все чаще их теперь называют храмами  всех религий. 

 Старожилы вспоминают, бахаи из Ирана в память о Бахаулле привезли с собой саженцы  любимых Им черных роз. Был  разбит такой роскошный розарий, что  оттуда регулярно посылали букеты в Москву. Розовые кусты сплошным кольцом обрамляли цветники и хвойные аллеи парка вокруг храма.   Тутовыми кустарниками декорированы цветники. Одно тутовое  дерево сохранилось. До сих пор в мае оно, как и почти век назад, осыпано сладкими плодами. Уверяют, что именно на его верхушке любили ночевать знаменитые павлины Машрикуль-Азкара. 
         	    
 Опять нежданно заглянула в прошлое и опять ушла в нереальную реальность. На архивном фото из Германии вижу, как на полу, на скамейках и стоя  – собраны дети разных национальностей. В их кругу – учитель,  своим благообразным видом схожий с чеховским интеллектуалом.  В худом ушастом мальчугане я узнала своего отца. В  нашем  семейном альбоме  сохранились фотографии,  на которых  мой отец,  уже учитель, такого же представительного вида,  тоже сидит   среди своих смуглых учеников. Его обширные познания   в восточных языках и истории были заложены в общине, где тогда  работали две школы, библиотека, читальня. Бахаи добились грамотности всех своих членов. Было два детских сада. На лето ребятишек отправляли на отдых и лечение в живописные и прохладные места Башкирии. 

 В Ашхабаде тридцатых годов было уже более 4 тысяч бахаи, в других странах мира было всего лишь с сотню представителей новой религии.  Приветствием «Алла-у-Абха!», то есть «Бог Всеславный!» единоверцы  обменивались с раннего утра, когда шли в Машрикуль-Азкар на молитву.  Вспоминает уроженка Ашхабада Шамси-ханум: «Я была совсем маленькой девочкой, когда мой отец-мусульманин принял веру бахаи. А вслед за ним и мать. С тех пор отец  каждое утро в пять-шесть часов водил меня и  других детей в храм на молитву, а потом мы возвращались домой, и  после завтрака расходились, кто на работу, кто в школу. Вместе с родителями мы  посещали Машрикуль-Азкар  и в святые дни, и в праздники девятнадцатого дня».   А это вспоминает  ашхабадка Муллюк-ханум Сейфуллаева: «На праздники девятнадцатого дня  до 1937 года  в Машрикуль-Азкар приходили бахаи семьями. Было  так много людей, что когда они толпой шли по проспекту к храму, казалось, что это праздничная демонстрация. Летом гуляли по саду, любовались цветами, потом рассаживались в  большом салоне, где всем хватало места. Начинали с молитв, потом  - дела общины, завершался праздник чаепитием…». 

 Роскошные резные двери  Машрикуль - Азкара были открыты  всем, независимо от цвета кожи и вероисповедания, ведь, как говорил Бахаулла: «Все мы – плоды одного древа…». Однако пробудившийся  воинствующий атеизм свел новое Божие откровение к очередному «средству одурманивания трудящихся». 



III. Судьба мухаджеров

 
 Период терпимости  закончился беспощадными преследованиями бахаи.  К февралю 1938 года  члены Духовного собрания  Ашхабада и еще около пятисот бахаи были арестованы, литература и документы конфискованы. «Солдаты НКВД окружили со всех сторон сад Машрикуль-Азкáра, где в это время находились только несколько женщин, я, пятилетний мальчик, и моя бабушка Согра-ханум, хранительница большого ключа, которым она каждый день в четыре часа утра открывала главные двери  Машрикуль-Азкара на утреннюю молитву. За ключем-то и пришли тогда представители НКВД. Они унесли его, предварительно обстучав все стены храма и других зданий, забрав в мешках  книги из нашей богатой библиотеки. Они запретили бахаи собираться на рассветную молитву», – вспоминает  вернувшийся  уже несколько лет назад из Америки  в родной город  ашхабадец архитектор Атаулла Бахшандеги. Он  до мельчайших подробностей помнит   с детства печальные обстоятельства закрытия храма.  Внимание! История с книгами из храма через полвека  получила удивительное продолжение. Мы вспомним об этом далее. А тогда события развивались следующим  образом. За использование построенных ими же храма  и других  помещений бахаи  платили государству арендную плату. Классы были превращены в городскую трудовую советскую школу имени 5-летия ТССР. Потом по советской привычке храм  превратили в светское учреждение, там  до 1948 года –  стихии землетрясения, размещал свои экспозиции  Государственный музей изобразительных искусств Туркменской ССР. На одном архивном фото: в центре Машрикуль-Азкара на постаменте  обнаженная мраморная Родогуна, парфянская царевна.

 В Ашхабаде тогда закрыли молитвенные дома и храмы других религиозных течений, украшавшие город своей архитектурой.  «По всему обширнейшему государству Российскому, от Севера до Юга и от Востока до Запада, в три часа пополуночи началась государственная кампания против иностранцев. Никто не избег этой беды. Это пламя свирепствовало затем на протяжении многих лет, и причины его коренились в беспечности людей и упадке религии, как и было предсказано Бахауллой: «Истинно говорю Я: чем больше упадок религии, тем прискорбнее своеволие нечестивцев. В итоге сие неизбежно приведёт к хаосу и смуте». «...восемь членов Местного Духовного Собрания Ашхабада были арестованы и помещены в тюрьму. Это событие стало для всех настоящим сюрпризом, такого никто не ожидал. Бахаи всегда олицетворяли надёжность, правдивость, верность и товарищеские чувства ко всем людям». «В тюрьме, построенной ещё при царском режиме и рассчитанной на 200 человек, находилось 5000-6000 заключённых на протяжении 7-8 месяцев. Двадцать восьмого числа каждого месяца ряд заключённых отправлялся в ссылку, а их места занимали новые люди». Из книги ашхабадского бахаи Ализада Асадуллы «Годы молчания. Бахаи в СССР. 1938 — 1946 г.г.»

  Почти всех ашхабадцев иранского происхождения пропустили через тюрьмы. Заключенных было много, но каждую ночь привозили все новых и новых. К февралю 1938 года все члены местного Духовного собрания Ашхабада и еще около пятисот бахаи были арестованы, литература и документы конфискованы. 

   Среди ночи «люди в кожанках» забрали учителя Годси-Кочарлинского. То был аристократ из богатой  бакинской семьи, но родные отказались от него, когда Гусейн-бек принял веру Бахаи. В Ашхабаде юноша нашел и новую семью, и новых друзей-единоверцев, и работу в школе при Машрикуль-Азкáре. Преподавал русский язык и совершенно новый в те времена предмет – сравнительную историю мировых религий. Вспоминают, его дом был похож на большую библиотеку. Его посадили в тюрьму, и никто больше  никогда о нём не слышал. Однако во многих странах мира еще долго помнили те, кому Ашхабаде он рассказывал  о Божественных законах развития человеческого общества. Только через многие десятилетия основы этой философско-религиозной науки   стали доступны и нам. Я сейчас увлечена этой наукой  Божественного истока и очень надеюсь, что дождусь, когда смогу, не таясь, рассказывать о ней, преподавать.
                             
 Вспомним и сиййида Мехти  Гольпайгони, основателя  и редактора журнала «Хоршиде Ховар», который не  вынес надругательства над ашхабадским храмом Бахаи,  поехал в Москву, чтобы убедить правительство в несправедливости затеянного разгрома. Он  ничего не добился, возвратился тяжело больным, его забрали в тюрьму и выпустили перед смертью. Его похоронили на ашхабадском кладбище. Осталась  одинокой его жена Сакине-ханум, которую все любили и, обращаясь, называли Биби, то есть сестра. Именно от нее через мою маму, с которой Биби-ханум делилась воспоминаниями, я имею яркое представление, что собой  являл  Ашхабад  первых годов 20 века.  Я помню ее, маленькую, сухонькую и уже сгорбленную,  в черном одеянии вдовы.  Она доживала век в глубоком почтении единоверцев. О Биби-ханум  и иранские воспоминания ее внука  архитектора Фариборза Сахба,  того самого автора знаменитого Машрикуль-Азкара в Дели : «Иногда мы замечали, что мать прячет от нас какой-то лист бумаги, и при этом глаза её полны слёз. Впоследствии мы узнавали, что прибыло письмо от нашей бабушки из Ашхабада. Через несколько дней мать восстанавливала свои силы и, загоревшись надеждой и энергией, начинала говорить о том дне, когда двери Ашхабада откроются и Божии пророчества исполнятся, и что бабушка уже почти ослепла и ничего не видит, но всё равно не хочет покидать Ашхабад. Мы ничего не могли понять. Мы упорно задавали один и тот же вопрос: «Все её дочери в Иране, оба её сына погибли, один под пытками в тюрьме, другой при землетрясении. У неё в Ашхабаде никого нет. Почему она не уезжает?» Преисполнившись духовного восторга, и с чувством искренней гордости она отвечала, что если только мать не вынудят покинуть Ашхабад, она никогда не сделает этого». Биби-ханум достигла своего сердечного желания. Она похоронена, как и её знаменитый муж, в городе Ишк, то есть в Ашхабаде. Сохранилась ее могила,  рукописная книга из ее  большой библиотеки и  великая память о ней в Ашхабаде, Иране, Индии, Америке и везде, где живут ее потомки и потомки тех, кто испил из родника любви ее щедрого сердца. 

  Потомки мухаджеров, которых  насильно заставили покинуть  ставший уже родным Ашхабад, неспокойно жили и в Иране.  В 90-е годы  там зверски убили  Рухи Алиева Гадеми,  который в свое время  удостоился чести лично общаться с Шоги Эффенди. Брат, которому дали имя Шоги, не остался в Иране, а уехал в Бельгию.  Непростые  судьбы у всех  в  этой огромной семье ашхабадских бахаи.  Какие это интересные образованные люди.  Салаев Мир Алекпер Саиб был учителем биологии и географии в ашхабадской мужской гимназии. С женой познакомился  на теплоходе, на котором плыл по Черному морю. Привез  в родной город одесситку. Она  приняла религию мужа, стала известной акушеркой, воспитала в духе принципов бахаи  всех детей и внуков, но в землетрясение 1948 года осталась под руинами  дома. Галина Пугаченкова, о которой знаменитый специалист по восточной архитектуре вспомнила об их родственнике: «Абдул Хусейнович Алиев-Гадеми, перс, каковых в дореволюционное время было немало в Туркменистане, ранее был коммерсантом по  профессии и бехаистом по убеждению... За  что и был арестован  в суровые сталинские времена. После бесконечных мучительных допросов, когда ему не давали спать, пробуждая холодной водой или ударами, он подписал требуемое «признание» и наконец-то заснул. Думал, что проспит несколько суток, однако хватило чуть более пяти часов. Затем был лагерь и полная реабилитация после ХХ съезда. Славный был человек – пережитое его не озлобило – добрый, внимательный, энергичный, несмотря на перенесенные лишения, возраст и страдания…».  Многочисленные потомки Гадеми, Салаевых, Алиевых продолжают славные  духовные традиции бахаи-заде, то есть потомственных бахаи . Эти фамилии  остались  в записях на сохранившихся книгах  общинной библиотеки,  в воспоминаниях  участников героической эпохи, на памятниках старого кладбища Бахаи.

 Юсоф Сайфуддинов, мой сверстник, тоже помнит многое из истории общины, и, конечно, из истории   иранского рода на туркменской земле. Его дед-бахаи  Махмуд Даудов сразу по призыву Бахауллы из одним из первых обосновался в Мерве. Затеял  там прибыльное кондитерское дело –  продавал восточные сладости. Торговля  шла хорошо. Махмуд от всего сердца посылал в Хайфу пожертвования на дело развития Веры. Как  и положено законами бахаи, всегда получал  из Хайфы квитанции.  Они  до сих пор бережно хранятся в семье, ведь подписаны рукой самого Абдул-Баха, преемника Главы Веры. У Махмуда-ага было трое детей. В 1918 году родилась мама Юсофа.  Отец  не препятствовал желанию девушки учиться в мединституте. Диплом Джалалия  получила в сорок первом году. Сокурсники сразу ушли на фронт, а Джалалию и нескольких выпускниц направили на другой фронт, в провинцию спасать коренное население от туберкулеза, трахомы и прочих болезней,  от которых прежде  «лечились»  только у  табибов, а потом умирали целыми семьями. Вся члены большой семьи переселенца из Ирана, активно участвовали в строительстве нового общества на туркменской земле, заслужив  признание среди коллег, соседей, друзей. Юсоф Сайфуддинов сам уже глава большой семьи, но до сих пор гложет его сердце мысль, как узнать, где упокоились уважаемый всеми  его дед Махмуд и его дядя Али-ага, за которыми ночью 37 года  приехали милиционеры  и навсегда увезли из дома. 

«…Казахстан был одной из только что созданных республик; он возник 5 декабря 1936 г. Иранцы были изгнаны в три провинции этой республики: Северный Казахстан, Павлодарскую и Кокчетавскую области. Из книги Ализада Асадуллы «Годы молчания. Бахаи в СССР. 1938 — 46 г.г.».  «Изгнанные в Северный Казахстан были поделены властями в Ашхабаде на четыре группы и распределены по четырём совхозам (коллективным хозяйствам) в районах Октябрьский, Прясимский и Перстнёвский. На железнодорожной станции в Петухово присутствовал представитель от каждого совхоза, принимавший изгнанников, приписанных к его региону. Я был среди тех, кого приписали к совхозу Октябрьский. Примерно 70-80 бахаи были изгнаны в этот регион». Из книги ашхабадского бахаи Ализада Асадуллы «Годы молчания. Бахаи в СССР. 1938 — 1946 г.г.»

	
  Аресты. Депортации. Ссылки. Очевидцы вспоминали,  как машина с заключенными бахаи, когда  проходила мимо Машрикуль-Азкáра, вдруг затормозила из-за неисправности. Так  отверженным были  подарены  минуты  прощания с храмом. Вот эта улица, вот это место. Подойду,  постою, помяну прошедшие дни.  Вспоминает  часто о тех днях  Амине-ханум, жена Бахшандеги, которая после долгих лет  эмиграции  с ним возвратилась в родной Ашхабад: «Мне был год, когда отца посадили в ашхабадскую тюрьму, а   нам с мамой  сказали собираться и ехать в Иран. Но молодая женщина не в силах была вынести разлуку с мужем, которого после тюрьмы отправили на север Казахстана. Она рискнула поехать со мной на руках вслед за  папой в ссылку в Павлодар и дальше   по маленьким холодным поселкам…». Мама Амине-ханум не раз еще приезжала в Ашхабад из Ирана. Ей уже более 90 лет, но какая-то сила не дает покоя, заставляя вспоминать, еще и еще раз, дни молодости, когда даже силы НКВД не смогли задушить нежный росток ее любви.	
	                                
 Редкую,  так как  она с хорошим завершением, историю рассказала Рухангиз Талибова о своем отце бахаи Гуламе Али Гасанове, который пробыл на лесоповале за Воркутой вместо назначенных  десяти лет только два года за  прилежание, хорошее поведение. По «доброте сердечной» ему дали буханку хлеба, немного мороженой рыбы и, открыв ворота, выпустили на свободу. Предстояло 400 километров шагать по зимнику до Воркуты. Шел, просил защиты у Бахауллы и добрался без денег до Баку, а там через море до Ашхабада, а потом и до Мары, где его ждала семья. А там по какой-то причине о нем забыли «энквэдешники». 

 В те годы  лишали свободы также иранцев-мусульман. В Мешхеде я  познакомилась с узником ашхабадской тюрьмы. Господин Бохбан, ныне ведущий менеджер иранской компании, просидел в ней до 1948 года. Когда случилось известное ашхабадское землетрясение, стены тюрьмы обвалились, многие  бежали, а он остался. Куда было  ему, эмигранту, податься? В Иран – тюрьма,  в Россию – и там  иностранца поджидала тюрьма. Перед законным возвращением на родину у него было несколько лет  каторги на соляных копях и другая тяжелая работа в России. Хочу заметить, что часто встречаются   люди,  которые уже преодолели девяностолетний рубеж и, несмотря на жизненные испытания, до сих пор  в строю.  Еще раз убеждаюсь, что быт без роскоши,  преграды, целеустремленность и постоянный  труд более всего укрепляют душу и тело.
       
 Ашхабадская община бахаи была долго под запретом. Подпольной деятельности не  было  –  по законам бахаи нельзя воспрепятствовать запретам государства.  В 1948 году землетрясение разрушило первый в мире Машрикуль-Азкар. Загодя до этой страшной ночи была явлена Местному духовному собранию Ашхабада скрижаль Абдул-Баха касательно необходимости укрепления фундамента Машрикуль-Ахзкара в преддверии жестокого землетрясения, которое должно будет произойти. Абдул-Баха предвидел землятрясение! А в 1963 году, подложив под фундамент тротил,  уже люди взорвали то, что пощадила злая стихия 1948 года: полуобвалившиеся стены, которые тянули к небу зеленый купол. Я хорошо помню этот день.  Мы, юные души, только услышали  группу «Битлз».  Музыка наполнила нас,  разорвав тусклую пелену безвременья, раздвинула  границы нашего провинциального мира. Но взрыв по указке из Москвы  унизил  и вновь до безысходности сжал новый  яркий мир.  Все чувствовали, как дрогнула земля. Купол долго висел в воздухе. Звук от его падения был сильнее, чем от взрыва. Вверх пополз гриб пыли. «В тот день после полудня очень много вызовов к тем, кто был в толпе при «казни»  руин храма бахаи. «Сердечные» лекарства понадобились многим людям. Я делал инъекции, давал  таблетки и наблюдал… Поистине, весь город был в трауре. Но были и другие, кто хвастал, что ногами попирает поверженный купол» - через много лет вспоминал врач «Скорой помощи» Карахан Караев.   Так хочется верить, что первый в мире Машрикуль-Азкáр   не рассыпался при взрыве, а  ушел  целым на небеса, как в клипе туркменского дизайнера  Амана Реджепова…

Не было позволено  перевезти  руины и восстановить в новом месте ашхабадский Машрикуль-Азкар. Тогда делийский Машрикуль-Азкар перенял его миссию, объединив своими лепестками  всех бахаи Азии для распространения веры. 


    История человеческой цивилизации уже давно дала урок – ничего в мире не исчезает бесследно. Так случилось и с ашхабадским Домом Поклонения. От святыни новой Веры, которая уже пробила ростки и дала всходы во всем мире, советская власть предпочитала не оставить и камня. Однако идеи зодчих бахаи оставили следы …в архитектуре Ашхабада – в орнаментах  домов, но ярче всего в арочной колоннаде академического комплекса... К тому же в последнее время стала проявляться информация  о хранящихся где-то фрагментах  дизайна храма, его  резной деревянной двери,  которая после землетрясения послужила  музею изоискусств. Двери были сделаны устадом Мухаммадом Реза и представляли собой художественный шедевр. Поиски продолжаются. Найдется и  большой ключ от входных дверей храма, который унесли с собой несколько десятилетий назад сотрудники НКВД. Ашхабадский центр бахаи  хранит  одну из девяти пластин священной надписи с  низвергнутого купола храма,  другие реликвии и финансовые документы, подписанные рукой Абдул-Баха, преемником Главы Веры, выпуски журналов «Хоршиде Ховар», старые книги.  Восьмидесятишестилетнему Ата Бахшандеги поручили прочесть старые  персидские рукописи. Он с интересом стал  разбираться в почерке на линованных листах, переплетенных в книгу. Был уверен, что когда-то видел такую  руку. Но когда и где?И вдруг  молния ударила в голову, так это  почерк  матери! И он вспомнил все. Когда они жили в маленьком  домике при Машрикуль-Азкаре, мама ночами переписывала молитвы, Писания, письма  Хранителя для бахаи Ашхабада. Общине достались несколько таких драгоценных тетрадей-книг.

  Бахаи предвидели, что Россия будет вновь открыта для распространения веры Бахаи еще при жизни тех, кто пережил преследования и запрет Веры. Теперь рассказывают, как легенду, что Шоги Эффенди, правнук Бахауллы и Хранитель Веры, в то время духовный глава всемирной общины бахаи (1921-1957г.г.) лично просил Али Акбара Фурутана, который в 30-е годы вместе с другими бахаи был выслан  в Иран, чтобы тот не забывал русский язык. Хранитель был уверен, что Фурутану еще предстоит приехать в Россию, чтобы говорить там о Вере. Так и случилось. Господин Фурутан очень помог в распространении Веры в России в 90-е годы. Он приезжал и в Ашхабад, который очень любил, ведь там прошли счастливые годы юности.  Теплые воспоминания об Ашхабаде  согревали  душу Али Акбара Фурутана в трудные моменты  жизни.

Трагическое положение  иранцев круто изменило  судьбу  ашхабадца  Али Акпера Наджи.  Он был студентом ленинградского вуза,  но, как  и других молодых иранцев, его сорвали с учебы и отправили в ссылку на Магадан. И золото мыл, и  фотографом был, и хлебопеком. Родителей  же вынудили  возвратиться в Иран. Не выдержав неизвестности о ссыльном сыне,  они поехали в Хайфу к Шоги Эффенди, Хранителю Веры. Увидели его издали в группе людей, но стеснялись подойти. Когда же Хранитель Веры поравнялся  с ними, то обратился с фразой, которая дала семье надежду: «Я знаю,  зачем вы приехали, отправляйтесь домой, он вернется…». Из восемнадцатилетней ссылки Али Акпер возвратился в Туркмению. На календаре был 56 год, политическая ситуация изменилась, и ему, бахаи,  уже наоборот, не разрешили уехать  к родным в Иран. Провидением была уготована Наджи особая роль. Именно усердием этого мужественного и целеустремленного человека была восстановлена община в Ашхабаде в годы перестройки. Али Акпера Наджи уже нет с нами, но его незыблемую веру в великие дела бахаи во имя процветания мира  наследовали его дети, внуки. 
       
 В девяностых годах вернулась из Америки в родной город  Шамси Седагат, семья которой вынуждена  была покинуть Ашхабад. Шамси-ханум побывала в 75 странах, знает 6 языков. Где бы ни жила, везде трудилась. Акушерка, она приняла около 2000 детей на Кипре, в Тринидад и Тобаго, в Америке, в Африке. Но гораздо больше тех, кто, благодаря ней, родился заново духовно. При первой  возможности приехал  в Ашхабад друг  юных лет моего отца  Исмаил Забейхи с  женой  Джашние-ханум, а  потом  и другие бахаи ашхабадских корней. Туркменистан посетила в 1993 году мадам Рухие Рабани – вдова Хранителя Веры Шоги Эффенди. Власти прониклись   уважением к высокочтимой бахаи,   приняли в Меджлисе, дали возможность всем собравшимся в здании Русского театра поговорить с почетной гостьей. Все  эти   личности послужили  духовной закваской для возрождения  ашхабадской общины, которая стала расширяться новыми верующими из числа местного населения – туркмен, русских, украинцев, казахов. Процесс познания Творца идет только вперед. У всех только один путь, путь вперед к Богу. Прекрасно, когда знаешь, успела, села в нужный вагон и мчишься к цели в новом скоростном составе. Бахаи предписывают своим сторонникам в качестве главной обязанности независимый поиск истины, осуждая предрассудки. Пожалуй, самое трудное в нашей жизни это познать, кто ты, зачем пришел в этот мир, какая твоя миссия на земле. И поражает, удивляет точность, когда случается меткое попадание.

Черты своих учителей я нахожу во многих. Как-то один вайшнав, известный индийский астролог в беседе для примера вспомнил, как раджастанские женщины носят на голове по семь и более горшков с водой, один на другом. По дороге домой они побеседуют с соседкой и проследят за детьми, но внимание всегда приковано к горшкам на голове – не пролить бы! Вот так, советовал вайшнав, следует постоянно думать о Боге. Бахаи называют это молитвенным состоянием, советуя больше уделять внимания душе, которой предстоит существовать вечно. Тогда жизнь наполняется особым смыслом – живем для того, чтобы готовить душу к дальнейшей жизни в иных мирах. Я благодарна учителю, он открыл мне любовь Создателя и всех Его Посланников, помог воспринять прошлое человечества как начало моей жизни и каждый следующий день ощущать как вершину всего содеянного на земле, осознавая наш мир во всей его полноте и многогранности. Я говорю о Хасане Пишру. Иранский коммунист, испытавший на родине все тяготы политической дискриминации, ученый-энциклопедист, переводчик, поэт, он в Ашхабаде после долгой карантинной изоляции с трудом получил работу в государственной библиотеке. Новичку поручили для начала разобрать непонятные восточные книги в мешках. Читая  персидские тексты, атеист наткнулся на творения Бахауллы. Иранский коммунист стал ашхабадским бахаи, учителем тех, кто сгруппировался вокруг него. Силой божественного провидения священные книги оказались на нужном месте, в нужное время, в руках нужного человека. Изучение произведений Бахауллы не могло привести к иному результату. Сейчас трудно уточнить, откуда появились книги бахаи в мешках в подземном хранилище госбиблиотеки. Возможно, их принесли из подвалов КГБ, восприемника НКВД, в то памятное летнее утро арестовавшего книги в Машрикуль-Азкаре.  Действительно, неисповедимы пути Создателя! Мы были счастливы от общения, от совместного поиска истины. С нами нет  большого друга уже 10 лет. Безжалостная болезнь съедала его тело, но сила высокого духа была в его горящих глазах, благородном облике и лице – прекрасном и умиротворенном, являя стойкость, мужество и спокойствие в момент ухода в царство Абха. Его жизнь – яркий пример удивительного пути к Вере.
       
 Такова история  первого в мире храма Бахаи, такова история первой, организованной за пределами Ирана общины бахаи, зародившейся еще при жизни Бахауллы, получившей официальное признание России. Самим своим существованием ашхабадская община наглядно продемонстрировала терпимость российских властей к  религиозным конфессиям и меньшинствам. В этой общине произошли важнейшие эпизоды развития новой всемирной религии. Ашхабадская община явилась  не только важнейшей вехой в становлении международной общины молодой религии, но и послужила прообразом для общин бахаи повсеместно в мире. Туркменская община, которая первая в СССР в годы перестройки получила  законное право на возрождение.

  …«Настанет год, с запада тогда Известный князь придет. Лицом, как полная луна…». Когда-то эти строчки  стихов известного туркменского поэта-пророка Махтумкули-Фраги вызвали оживленный спор. Кто же этот Князь? Откуда явится и для чего?  Первым раскрыл мне смысл послания  Махтумкули потомкам учитель-бахаи  Хасан Пишру, пояснив, что  Провидение иногда   дает поэтам  пророческое вдохновение. Поясню, что  именно «на западе»  от  села Геркез, где жил Махтумкули,  и где  родились эти строчки, находилась Персия. Там через столетие и произошли события, подтвердившие пророчество поэта, которое в переводе  на русский таково: «Узрите вы, Хусейн Мирза, Он сердце Богу обратит…». Стихотворение так и называется «Князь грядет», которое найти  можно во втором томе сборника «Магтымгулы» издательства «Туркменистан» за 1994 год. А памятник великому туркменскому поэту власти установили на том месте, где когда-то  был храм Бахаи. Да, похоже, Провидение иногда направляет и мысли, и действия чиновников, конечно, когда дело  касается  духовных истин… В сквере всегда  люди. Проходят поэтические праздники, концерты. Это место омывает особая энергия радости и любви.   Там лучшее место в городе для медитаций.


IV. Иранский ветер

  
  Сладкими рассказами отца  о  Йезде было напоено мое детство.  Через 75 лет после  изгнания  жителей персидского происхождения из Ашхабада, уже  не российского, а советского  города, и  их насильственного возвращения  в Иран, мне удалось-таки попасть в Йезд. 

 В той поездке я особо почувствовала Божественное сопутствие, которое иные почему-то называют мистикой. Во- первых,   Иранском консульстве быстро, без проволочек, выдали визу.  во-вторых, друзья из нефтяной компании  хорошо встретили в Мешхеде. Но в гостинице я заявила менеджеру: 
-Ваш славный город посмотрю потом, а  завтра сразу в Йезд. 
-Это очень далеко,- попробовал он остановить меня..
-Как это далеко! В начале прошлого века тысячи иранцев ехали в наш город искать покровительства России.   Как они могли  длинный путь совершать….

 Менеджер покачал головой и  в следующий раз пришел с картой. Расстелил ее на столе и  показал, что между Ашхабадом и Йездом огромная Соляная пустыня. Я до этого  искала Йезд на карте другого масштаба. 

В третьих, менеджер нашел мне новый номер телефона моих родственников. Наутро  я села в автобус и отправилась в путь, чтобы навестить  тех, кого никогда не видела.


В начале прошлого века распалась наша большая  семья с иранскими корнями. Дедушку и   бабушку, которые приехали одними из первых в Ашхабад, насильно  выслали  с их детьми в Иран.   А когда  из сибирской ссылки возвратилась семья моей   тети, их  тоже тут же отправили  в Иран. Как рассказывали родители, они сумели им хоть что-то передать с  собой. Этим «что-то» была единственная ценность нашей семьи – швейная машинка… А потом, когда в Иране вновь усилилась дискриминация против представителей новой религии,  было решено для общего блага многим бахаи, в том числе бывшим  ашхабадцам, переселяться. Искрами большого костра рассыпались  они по миру  и зажгли огонь веры. Моя кузина везде, где  бы ни жила: в Мешхеде, Тегеране, Лос-Анджелесе, везде была учителем подростковых классов бахаи, воспитывая новое поколение по принципам Божественной цивилизации.   Я  даже встречала бахаи,  которые  учились у моей кузины. Талантливых, энергичных людей и духовно возвышенных людей запоминают надолго. Семья другой кузины  «пионерами Веры»  приехала на Амазонку. Сегодня в мире насчитывается примерно около 8 миллионов бахаи, цифры точной установить нельзя, идет непрерывный рост общин. Последователи веры Бахаи сталкиваются с теми же препятствиями, теми же трудностями, что и первые, гонимые, приверженцы учения Христа и первые последователи Мухаммада. 
   
                 
Только мой отец остался в Ашхабаде. Как молодой,  тогда он получил советский  паспорт и разрешение учиться, но машина репрессий  и на нем оставила неизгладимые следы. Отцу даже после недолгого пребывания в тюрьме и пыток все время казалось, что посреди ночи «уполномоченные» в кожаных куртках   внезапно придут в наш дом, погрузят   нас в грузовик и депортируют в ближайший иранский город. Родителей постоянно вызывали в КГБ, они боялись  даже говорить  с нами об Иране, о родственниках. Так защищали  своих детей многие ашхабадские  бахаи.  

Только  после поездки  в Иран  я в полной мере осознала страдания и ужас положения бахаи при  советской власти, поняла, почему моему отцу  приходилось скрывать истинную роль своих  родителей в героическую эпоху истории новой религии .  

  
 Йезд в самом сердце Ирана, но сотрясавшие  Персию в прошлом многочисленные тюркские и монгольские нашествия,  благополучно миновали  этот  древний город, сохранивший свое историческое лицо, этот культовый центр мировой религии Зороастризм.  Однако  государственная религия могущественной империи Сасанидов, когда пришел на смену Ислам,  как и положено законами духовного развития,  стала угасать, и  ныне  сохранилась лишь как религия небольших сельских и городских общин, и представляет сегодня скорее лишь яркий и красочный экспонат среди других  тлеющих верований. В Йезде сейчас проживает  не больше 5,5 тысяч  исповедующих Зороастризм.  Многие иммигрировали в веротерпимую Индию. Там   их  называют парси, они преуспевают в коммерческих делах.   Однако в Йезде дома их остались. Под слоем пыли деревянные двери, узорчатые  металлические решетки, фрагменты цветных  оконных и дверных витражей, прекрасной работы сундуки, другая мебель из хорошего дерева, разбросанные  на полу фото, помятые самовары и  даже каменные  жернова –  все   это оставлено наспех уезжавшими зардошти, то есть зороастрийцами. А их святыня – известный храм Аташкеде отстроен  заново, но уже не из глины, как  прежний, а из жженого кирпича. 

В огромной металлической чаше всегда голодный  Огонь жадно поглощает  стволы больших ореховых деревьев. Хотя   он в этом храме только с 1940 года,  его называют вечным, зажжен-то он от  пламени  горного святилища, которому уже, минимум, два с половиной тысячелетия.  Фасад Аташкеде удивительно четко, как в зеркале, отражается  в воде  культового бассейна. Умеют же  строить! Над входом в храм барельеф  древнейшего  символа, принятого  многими религиями, свою очередь и зороастрийцами. Это –  фаравахар, крылатый диск с верхней частью тела человека.  Зороастрийцы не сжигали и не хоронили, а оставляли покойников на вершинах специальных башен на растерзание птиц. «Башни  молчания» закрыли только лет  тридцать назад.
       
Климат  в Йезде  самый сухой в Иране -  о себе напоминает Соляная пустыня, которую я, кстати, преодолевала 18 часов. Вода  в городе только из кяризов.   Она собирается в подземных бассейнах, закрытых глиняными полусферами с четырехгранными вентиляционными башнями - бадгирами, которые  захватывают потоки  ветра и направляют во внутрь  хранилища для охлаждения.  Такие причудливые строения придают старому городу колоритный, может даже некий космический вид.  В древних городах – Вавилоне ли,  Мерве ли  –  сегодня только оплывшие руины. В Йезде же глиняные   кварталы  тысячелетней давности. Интересно,  в  Ашхабаде до сих пор   сохранилась подобная бадгирам башня на здании фабрики, построенной в  тридцатые годы. Высокий четырехгранник  украшают часы, которые до сих пор показывают время, когда они остановились, это время  начала Ашхабадского землетрясения.

В Йезде  я ходила по  ашхабадским улицам начала прошлого века, которые  ныне остались только на старых фото. Тенистые тротуары, политые водой, и, как на прежней ашхабадской Базарной улице  или старой Текинке, сплошные торговые ряды,  и там тоже лабазные  двери «гармошкой» закрываются на ночь  бульдожьими замками.  Цирюльник  у порога маленькой парикмахерской важно сидит с газетой в руках, лавочки медной посуды, тротуары,  кондитерские магазины с лакомствами, которые когда-то делали и у нас. Так получилось, что одноэтажные Йезд и Ашхабад строили  одни  и те же мастера.  Иранцы  были мастеровыми, они строили в Ашхабаде добротные особняки, зачастую по  своим традициям – с парадными  на улицу. Много таких  «иранских» домов с садами и виноградниками и даже бассейнами и беседками во внутренних двориках ашхабадцы возродили и после разрушившего город землетрясения.  Но теперь эти несколько кварталов, прозванных в народе «персидским заливом», мешают расширяющемуся строительству района, как уверяют городские власти.
   
  Мой девяностолетний дядя был  моим переводчиком и гидом. Русский помнил еще с Ашхабада, где семья  до насильственной высылки имела свой дом на улице Некрасова. Английский выучил, когда работал в Иране с иностранной компанией. Но  денег смог наскрести  только на участок в  бедном квартале зороастрийцев, чтобы  построить на нем свой глиняный домик.

 Я подмела его двор, хотела  и полить, но дядя сказал, что воду надо экономить для душа. В углу  у сарая  увидела уже ржавую, но, вот это да, ту самую  ашхабадскую «зингер».  Интересно, в   Иране настолько уважают швейную машинку этой фирмы, что    на одном  из перекрестков Мешхеда ей поставили  памятник. Тетя Салтанат шила на ней наряды для иранок  при шахе, когда все стремились одеваться по европейской моде. Сейчас  жена ее внука тоже работает в сфере моды,  но в ее магазине торгуют лишь черными одеяниями для мусульманок. 
      
 В Йезде ходили по гостям, много вспоминали.   Я восстанавливала все недосказанное отцом,  так рано ушедшим из жизни.  Знакомые бахаи принесли  фото тех лет, на котором в  Йезде были засняты вместе  эмигранты, то есть высланные ашхабадцы. Вот они, дедушки и бабушки,  неувиденные нами, ашхабадскими внуками. Знаменательно,  в шиитской стране сидели  на скамьях вместе мужчины и женщины с открытыми лицами, как  положено у бахаи. Я  сразу узнала дедушку. Совсем  уже старый, такой же, как на нашей единственной семейной фотографии. Сумрачное лицо,  характерные складки у рта, печальные глаза. Рассказали, что  в  ашхабадской тюрьме перед высылкой в Иран его сильно били по щекам, а он смеялся и говорил тюремщикам, что ему не больно, а хорошо и сладко.  Показали еще  одно фото. Спасибо я  сказала, но  фото  было хорошо мне известно. Это снимок с того памятного торжественного мероприятия закладки   первого камня   храма. Но почему  выделили рамкой на групповом фото  только  двоих? Один, в чалме,  в руках оцинкованное  ведерко с раствором. Узнала. То был доверенное лицо  бахаи – хаджи мирза Мухаммад Таги Афнан, тот самый, который приехал из Йезда  строить  Машрикуль-Азкар. А рядом  неизвестный: крупный, сильный  молодой  в  длинном черном пальто.  В руках  котомка с камнем.  «Краеугольным», для закладки в фундамент?   И слышу, что это мой дедушка. Почему же тогда  простой садовник, как мне всегда рассказывал   отец, стоит рядом с такой великой личностью да еще во время торжественной фотосъемки?  Опять я получила  неожиданный ответ: дед возглавлял группу строителей ашхабадского храма.    
         
Мои же вопросы продолжались.  Трудно было понять. Почему мой дедушка  внезапно сменил свой религиозный путь, почему по  призыву  нового  Посланника Бога  Бахауллы одним из первых бросил недвижимость, работу и ушел в неизвестную землю?  Мое незнание истории семьи  удивило иранских родственников. Оказалось, что дедушка уже родился в семье бахаи. Его отец, а мой прадедушка,  устад Мехти принял новую Веру  в числе первых в Йезде. За религиозную деятельность жестоко преследовали шииты. Сумели схватить  в селе Мехти-абад. Мы с родственниками приехали туда вечером. Развалины дома, где скрывался прадед от преследователей. Фамильная сардоба-водохранилище. Тутовое дерево   в несколько обхватов. Возможно, оно было свидетелем  тех скорбных событий. А  наутро поехали на  старинный  рынок медников.  Была пятница – выходной день в Иране,  я могла  без опаски ходить с фотоаппаратом по пустым коридорам крытого базара.  На фотоснимках –  стертые ступени, по которым моего прадеда, крепко  связанного веревками,  вели на базарную площадь. Там  перед огромной толпой убили его, человека, который тоже, как и палачи, верил в  единого Творца, но мечтал  о новом мире без границ и войн, о равенстве людей всех наций, о том, что «Все люди сотворены для продвижения вечноразвивающейся цивилизации». Потом, опять же, в назидание,  волокли  убитого на площадь перед мечетью. Там людей заставляли  смотреть на  тело, уверяя, что так поступят со всяким, кто свернет с пути Ислама. К сожалению,  такое происходит всегда при смене духовных эпох. В языческом Риме страдали мученики за Христову Веру,  в Аравии убивали приверженцев Мухаммада. Насилие, оно, как масло, только разжигает пламя Веры. Власти хотели отвратить горожан от новой Веры, но случилось неожиданное: сотни жителей Йезда стали   приверженцами Бахауллы, они стали бахаи.
      
Как-то известный  своими добродетелями  хаджа мирза Мухаммад Таги Афнан пригласил в свой дом  на торжественный обед представителей зороастрийской общины и рассказал им о новом Пророке Бахаулле. Гости  в новом духовном лидере  признали Спасителя,  который согласно их вере должен  был возвестить начало  эпохи благоденствия. Бахаи зороастрийских корней вошли в первое духовное собрание  общины в Тегеране.  Многие поехали  с хаджи мирза Мухаммадом Таги Афнаном строить  Ашхабад и свой храм Машрикуль-Азкар.
       
      
Побывали и  в семье Лор. Они тоже бахаи и тоже из  зороастрийцев,  живут в  доме, которому  много веков. Не успели мы шагнуть двух шагов от двери по крытому двору, как женщины несли уже  нам на маленьком подносе стаканы с холодной подслащенной водой. Удивили их лица.  Внешне черты такие же,  как у всех иранских зардошти, но выражение  новое, просветленное, радостное, будто огонь внутри. Какие мысли, такое  и лицо. Насчет огня. В их доме нашелся-таки маленький «семейный» атешкаде. Металлическая вазочка на ножке, миниатюрный прообраз огромной вазы, где пылает  храмовый огонь. Впрочем, эта  металлическая вазочка-атешкаде  или иначе афринаган мне напомнила  формой  керосиновую лампу. А почему бы и нет. Даже, когда при новой идее меняется содержание, форма зачастую еще долго остается прежней. Бахаи Лор показали нишу для культового огня. Именно такие я видела в разрушенных домах  туркменских аулов, это подтверждает еще раз зороастрийский фундамент  истории  Туркменистана. Сейчас  афринаган  в семье Лор зажигают лишь изредка.  Кладут  сухие растения,  чтобы  целебным дымом очистить жилище.  Присмотрелась к растертому в афринагане растению и  удивилась: так это же наш, туркменский, юзарлык, растение от ста болезней, которое, впрочем, известно во всем мире как рута. Удивило и то, как удачно хозяева использовали сложное архитектурное пространство старого дома с культовыми закутками для современного красивого и удобного жилища. Вот оно, во всем реальное воплощение поворота к новому прогрессивному сознанию, незашоренному  культовыми предрассудками.
      
    
Я познакомилась с бахаи зороастрийских корней с Вахидом Кудратом, который за веру  отсидел в тюрьме семь лет.  А сейчас  он рисует  по памяти галерею портретов тех, кто  сегодня, уже в наше просвещенное время, отдал свои жизни на веру. Уже, к сожалению, очень много  таких трагических портретов. В Иране репрессии к бахаи продолжаются. Сотрудники государственной службы безопасности врываются в дома  и забирают бахаи с собой. Облавы хорошо скоординированы и ясно свидетельствуют о стремлении руководства страны снова нанести удар по бахаи и запугать иранскую общину. Как повторяются события, как повторяются методы и приемы запугивания  бахаи в деспотических государствах. Тем не менее, рассказывают очевидцы, когда власти, держащие в тюрьме бахаи, не позволили ему похоронить умершую жену, то в ответ на этот беспредел к иноверцам пять тысяч иранцев пришли проводить в последний путь землячку. В последнее время появились новости, что мусульманская молодежь Ирана стремится попасть на сайты Бахаи, чтобы самим узнать правду о гонимой в их стране религии, вывешивают на улицах лозунги с полюбившимися изречениями Бахауллы: « Смотри на человека как на рудник, полный бесценных самоцветов. Только образование может извлечь сии сокровища и помочь человечеству обратить их себе на пользу». Выдающиеся иранцы, авторитетные люди всего мира постоянно призывают к свободе приверженцев веры Бахаи, невинно заточенных в тюрьмах Ирана. 
  Недавно познакомилась в Ашхабаде с выпускником тегеранского вуза и очень удивилась, когда узнала, что на их лекциях по теологии уделяли время изучению принципов религии Бахаи. Конечно, такое позитивное отношение, несомненно, зависело от мироощущения их талантливого и смелого преподавателя, а не от прогрессивных изменений в образовательной политике этой страны. Однако  шаги уже делаются. 
       
Вахид –  архитектор,  болеющий душой за сохранение исторического облика родного Йезда. В квартале полуразрушенных домов как-то мы встретили бахаи из  зороастрийцев. Он инвалид, одинок. Но длинный безлюдный коридор полуразрушенного дома  заканчивается  прекрасным балконом с видом на оживленную часть города. Там, сложив костыли,   старик проводит  все время.  Сверху, с балкона, он заметил  нас. И  весенний иранский ветер   понес по улицам    «Алла-у-Абха!», что означает «Бог всеславен!». Конечно, это приветствие  запрещено  в Иране.  Наверное, и в Ашхабаде  шестидесятых годов  было под запретом, но помню, что даже мой тихий и законопослушный  отец только  так  всегда здоровался с единоверцами. Я в детстве была уверена, что это обычное приветствие всех ашхабадцев,  так много было тогда бахаи. 
       
  Увидела, что в Йезде  и сейчас летом спят на глиняных крышах. А у меня  позолочена память папиными  историями,   какие помогали иранским детям коротать ночи  на глиняных крышах под луной. Он слышал их от своего отца.   В доме дяди я  часто поднималась  по глиняным ступенькам на  прогретую солнцем крышу, садилась и, как маленькая девочка, прямо с висящей кисти пыталась губами отрывать изумрудные градины  от огромной кисти старинного сорта «халили». Вспоминала  отца. Он выращивал  в Ашхабаде  виноград  именно этого очень раннего сорта  за их нежный вкус. А, может,  в память о благословенном Иране, в котором он  сам так никогда и не побывал. 
 
Ольга Мехти, Ашхабад

   
   

